monnaogg (monnaogg) wrote,
monnaogg
monnaogg

Янов. Русская Идея. Часть 1-2

http://www.snob.ru/profile/11778/blog/74972

ЗАЧЕМ ОНИ ВЫШЛИ НА ПЛОЩАДЬ?

Их палачи приложили немало усилий к тому, чтобы опорочить их память, очернить их, заподозрить во всякого рода низменных мотивах. Десятки мифов были для этого созданы. И как же печально, что не задумываясь, повторяют их сегодняшние читатели. Несмотря даже на то, что одного простого соображения было бы, казалось, достаточно, чтобы их опровергнуть. Я говорю о том, что в большинстве декабристы были знатные и в высшей степени благополучные люди, многие прошли от Бородино до Парижа, своими глазами увидели, что в Европе обходятся без рабства -- как «государева» так и помещичьего. Иные были сыновьями сенаторов, губернаторов, даже министров (у меня в трилогии есть подробная статистика, к стыду своему я ее нашел, нет предметного индекса, только именной, запомнил лишь, что одних сыновей сенаторов было среди них 28). Короче, беспокоиться о карьере нужды большинству декабристов не было.
С другой стороны, это не были шалопаи,»золотая молодежь». Вспомните хоть пушкинский портрет Чаадаева: «Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес». Серьезные люди. Светские. Не фанатики какие-нибудь. Так зачем пошли они на смертельный риск? Ведь закончится дело могло виселицей, для некоторых и закончилось? Или в «лучшем» случае -- поломанной жизнью, пожизненной каторгой?

Заметьте, что ни изобретатели «позорящих» декабристов мифов николаевских времен, ни их сегодняшние потребители никогда этого главного, решающего вопроса не касаются, так по мелочи подкалывают, ёрничают. Упрекают, допустим, в лицемерии, бунтовали, мол, вроде бы во имя крестьянской свободы, а сами своих крестьян не освободили. Отвечу серьезно. Да, александровский закон о «вольных хлебопашцах» действительно давал помещикам возможность при желании отпускать своих крестьянам на волю. Но было это большой редкостью, сопряжено со множеством бюрократических препон, тотчас становилось достоянием прессы, следовательно, и полиции. Хороши, право, было бы конспираторы, займись они всем кагалом (обвинено было по декабристскому делу все-таки 579 человек) столь публичным саморазоблачением.

Или вот упрек, что был среди них, как во всяком большом коллективе,свой enfant terrible, полковник Пестель, -- с его незаконченной «Русской правдой» и проектом временной революционной диктатуры. Так вот, издёвка состоит в том, что, говоря о декабристах, ссылаются почему-то исключительно на Пестеля, словно бы он и впрямь был воплощением их движения. И умалчивают при этом, что большинство его участников взглядов Пестеля не разделяло, что авторы обоих законченных проектов конституции – Сергей Трубецкой и Никита Муравьев – ратовали за конституционную монархию и за федерацию, а не за унитарную республику (империю) и тем более не за диктатуру. И уж точно в случае успеха не «Русская правда» была бы обнародована победителями.

У меня нет здесь возможности всерьез говорить о всей массе подколок и передержек, которыми оперируют сегодняшние недоброжелатели декабристов, повторяя своих николаевских учителей. Довольно, я думаю, и этих примеров, чтобы получить о них представление. Важно не это, важно, что не приходит недоброжелателям в голову самое простое, самое очевидное из объяснений, о котором буквально кричит приведенный выше пункт конституции Муравьева: этим людям БЫЛО СТЫДНО ЗА СВОЮ СТРАНУ. Невыносимо стыдно за то, что в России, победительнице Наполеона, «свободных людей, -- вспомним записку Сперанского, -- кроме нищих и философов, нет». Вот этот стыд и назвал впоследствии Владимир Сергеевич Соловьев истинным патриотизмом. И куда он, этот стыд, у сегодняшних читателей подевался?

МОМЕНТ ИСТИНЫНо заговорил я о декабристах, конечно, и по другой причине. Если мы хотим точно зафиксировать момент, когда патриотизм сменился в русской жизни национальным самодовольством оттого, что отечество такое большое и грозное, то вот он – первое десятилетие после их разгрома. Что должно было наступить в стране, когда из нее вынули душу, «все, что было в тогдашней России талантливого, образованного, благородного и блестящего», по словам Герцена? Что, если не глубочайший идейный вакуум, духовное оцепенение, пустота?

«Первое десятилетие после 1825 года было страшно не только от открытого гонения на мысль, но и от полнейшей пустоты, обличившейся в обществе. Оно пало, оно было сбито с толку и запугано. Лучшие люди разглядывали, что прежние пути вряд возможны ли, новых не знали». Не в том только, как видим, было дело, что «говорить было опасно», но и в том, что «сказать было нечего». Всем, то есть, кроме власти. Она и заговорила – громко,отчетливо, бесцеремонно. Из бездны духовного оцепенения поднялся монстр, призванный заменить интимное пушкинское ЧУВСТВО «любви к отеческим гробам» публичной ИДЕОЛОГИЕЙ «государственного патриотизма».

Отныне любовь к отечеству ставилась под контроль власти. Крепостное право и самодержавие,объяснялось, это просто наша национальная особенность. Не стыдиться особенностей своей страны надо, а гордиться ее величием. Да, с трогательной прямотой признавался теперь хозяин земли русской: «деспотизм еще существует в России, ибо он составляет сущность моего правления, но он согласен с гением нации». Не уверен, требует ли это комментария. Скажу лишь, что так выглядела заря Русской идеи.

САМОДЕРЖЕЦ

Мы видели, как поражение декабристов сняло с повестки дня европейский выбор петровской России, включая вопрос о воссоединении расколотой страны. Немедленные последствия были устрашающими. Даже помыслы об отмене крепостного рабства стали отныне «преступным посягательством на общественное спокойствие». Само просвещение, если верить знаменитому историку С.М. Соловьеву, «оказалось преступлением в глазах правительства». В дальней перспективе было очевидно, по крайней мере, проницательным людям, как Чаадаев или Соловьев, что такой курс, если правители страны его вовремя не изменят, неминуемо обрекал петровскую Россию на смертельный катаклизм, напророченный, как, я надеюсь, помнит читатель, Герценом.

Обрекал на то, иначе говоря, на то, что на декабристские вопросы ответят совсем другие люди. Те самые, в ком «поколениями назревала кровавая беспощадная месть». И на уме у них будут не конституционная монархия и просвещение народа, как у декабристов, а кровь. Вот образец, если кто забыл: «Кровью народной залитые троны кровью мы наших врагов обагрим. Смерть беспощадная всем супостатам, всем паразитам трудящихся масс».

Все так. Но столетие – длинный перегон. История не торопилась, словно давая новым постановщикам старой драмы время одуматься, осмыслить ошибки своих предшественников, переиграть игру. Словно не хотела история трагического финала. Но -- не переиграли игру новые режиссеры. Пытались – и в 1860-е и в 1900-е – но останавливались на полдороге. Что-то мешало. Тем не менее забота историка, как драматурга, в том, чтобы развернуть перед зрителем (читателем) эту вековую драму сцену за сценой со всеми их перепетиями, даже если оба знают финал. Зачем? – спросите вы. Затем, что трагедией петровской России старая драма не завершилась. Затем, что история все еще дает шанс новым ее постановщикам, т.е на этот раз нам с читателем, осмыслить ошибки предшественников, обнаружить в них то, что мешало им переиграть игру и попытаться их, эти ошибки, не повторить. Но для этого мы должны их знать.

Как бы то ни было, пока что мы в решающей точке драмы петровской России. И время присмотреться ко второму главному ее герою, победителю декабристов, которому предстояло стать постановщиком долгой, затянувшейся на целое поколение сцены. Скажу сразу: Николай I не был Скалозубом, как принято его изображать. И «человеком чудовищной тупости», как характеризовал его Тютчев, не был он тоже. Скорее он, несмотря на свою репутацию решительного солдата, напоминает человека, навсегда растерявшегося в слишком сложной для солдата ситуации. И слишком уж часто он сам себе противоречил. Царствование его поэтому оказалось беслодным, своего рода «черной дырой» в истории (прав был мой покойный коллега по кафедре в университете Беркли, известный американский историк Н. В. Рязановский, когда писал, что «Россия так и не наверстала тридцать лет, потерянных при Николае»). Вот пример.

САМОДЕРЖЕЦ И КРЕСТЬЯНСКИЙ ВОПРОС

Отдадим ему справедливость, в отличие от большинства своих министров, Николай был действительно потрясен картиной помещичьего беспредела, которую развернули перед ним на следствии декабристы. И тотчас поручил делопроизводителю следственной комиссии Боровкову составить из их показаний систематический свод, с которым не расставался до конца своих дней. Известно, что председатель Кабинета министров В.П. Кочубей говорил Боровкову: «Государь часто просматривает ваш любопытный свод и черпает из него много дельного». Более того, копия этого свода дана была секретному Комитету 6 декабря 1826 года с наставлением «извлечь из сих сведений возможную пользу при трудах своих».

То был первый из шести, как думал В.О.Ключевский, из девяти, как полагал великий знаток крестьянского вопроса В.И.Семевский, или даже из десяти, как вычислил американский историк Брюс Линкольн, секретных и весьма секретных комитетов, которым было строжайше предписано найти способ покончить с произволом помещиков, как со слов декабристов описал его Боровков: «Помещики неистовствут над своими крестьянами, продавать в розницу семьи, похищать невинность, развращать крестьянских жен считается ни во что и делается явно, не говоря уже о тягостном обременении барщиною и оброками».

Министры понимали, что покончить с произволом в деревне можно лишь одним способом, а именно тем, что предложен был декабристами. Не приставишь же к каждому помещика жандарма. Но даже помыслить об этом предложении было им запрещено: поскольку это было бы, как мы уже знаем, «преступным посягательством на благо государства». И оба полностью отрицающих друг друга приказа отданы были одним и тем же человеком. Мудрено ли, что «труды» всех этих комитетов окончились пшиком?. За тридцать лет! Вот из таких неразрешимых противоречий и соткано было все царствование нашего самодержца.

И закончится хорошо оно поэтому не могло, с самого начала было, если хотите, беременно катастрофой. А имея в виду тогдашний статус России как европейской сверхдержавы, катастрофа эта должна была быть внешнеполитической. В двух словах, предстояло нашему неудачливому самодержцу этот статус угробить. Но случилось это не сразу.

В ОЖИДАНИИ РЕВОЛЮЦИИ

Ирония была в том, что и этой катастрофой обязан был самодержец декабристскому восстанию. Точнее тому, как он его сам себе объяснил. Тут, впрочем, никакой загадки нет. Как еще мог объяснить его самодержец, если не «безумием наших либералов»? И в том, что истоки этого безумия -- на Западе, было для него во второй четверти XIX века так же очевидно, как и для для наследников его дела во втором десятилетии XXI.

Но в отличие от них, получил в наследство наш самодержец не периферийную нефтегазовую колонку, а грозную сверхдержаву, перед которой трепетала Европа. А это само собою предполагало, что одним лишь закручиванием гаек в разболтавшейся и до безобразия вестернизированной в александровские времена России дело не ограничится. И неизбежно замаячит перед ним и континентальная задача по искоренению либерального безумия в самом его логове, в «загнивающей» Европе (иначе, чем «загнивающей», и не представляли ее себе в националистических кругах постдекабристской России). Не было ни малейшего шанса, что она сама справится с порожденным ее же моральной "вседозволенностью" либеральным безумием, которое, как хорошо знал самодержец, чревато революцией.

Справиться с этой назревающей европейской революцией могла только могущественная Россия. И ее самодержец Справился же он со своими декабристами.А уж с европейскими-то... Тем более, что, как убеждали самодержца, националистические идеологи, нет для него ничего невозможного. Вот образец тогдашней националистической риторики: «Спрашиваю, может ли кто состязаться с нами и кого не принудим мы к послушанию? Не в наших ли руках судьба мира, если только мы захотим решить ее? Что есть невозможного для русского Государя?.. Пусть выдумают ему какую угодно задачу, хотя подобную той, кои предлагаются в волшебных сказках. Мне кажется нельзя изобрести никакой, которая была бы для него трудна, если бы только на ее решение состоялась его высочайшая воля»

Это Михаил Петрович Погодин, хорошо известный как историк России и совсем неизвестный как влиятельнейший в свое время идеолог. Мы не раз еще с ним встретимся и -- настанет час – услышим из его уст совсем другие песни. Важно лишь что в 1840-е славословия Погодина совершенно совпали с представлением о роли России в мире и с характером самого царя. Он был тщеславен, наш самодержец, и отчаянно завидовал славе покойного брата. При всех их различиях в одном сыновья Павла I были похожи, как близнецы. А именно в том, что снискать бессмертную славу и вечную благодарность потомков русский царь может только на европейской арене.

Старший, Александр, добился своего, загнав Наполеона на остров Св. Елены. Святейший Синод, Государственный совет и Сенат пожаловали его за это титулом Благословенного. Подобострастные коллеги по Священному союзу именовали его не иначе как Агамненоном Европы. У младшего, Николая, своего Наполеона не было. В его время место великого корсиканца заняла в качестве «возмутителя спокойствия» европейская революция (она же источник либерального безумия в России). И потому единственной для Николая возможностью сравняться славою с покойным братом ( и в то же время положить конец либеральной заразе) было сразиться с революцией, как Александр с Наполеоном, – и победить ее. Тогда уж он во всяком случае не меньше брата мог бы претендовать на прозвище Агамемнона Европы.

Федор Иванович Тютчев -- классик русской поэзии. Менее известно, что в свободное от стихов время подвизался он, как и Погодин, на ниве откровенно националистической идеологии. Вот как сформулировал он для самодержца эту соблазнительную задачу: «в Европе только две действительные силы, две истинные державы – Революция и Россия. Они теперь сошлись лицом к лицу и завтра может быть схватятся. Между тою и другою не может быть ни договоров, ни сделок. Что для одной жизнь, для другой смерть.От исхода этой борьбы зависит на многие века вся политическая и религиозная жизнь человечества».

Бенкендорф, который нашел формулировку Тютчева замечательно точной, обещал передать его Записку в собственные руки самодержца и как человек обязательный – все-таки шеф жандармов – исполнил свое обещание. Короче, в начале 1844 года Записка Тютчева «была, -- по свидетельству И.С.Аксакова, -- читана Государем, который по прочтении ее сказал, что “ тут выражены все мои мысли“». Таким образом вопрос о «собственном Наполеоне» был для нашего самодержца практически решен, смертельная схватка «двух истинных держав» -- в порядке дня. Оставалось ждать европейской революции.

ЗАЧИСТКА ТЫЛОВА пока что требовалось зачистить тылы так основательно, чтобы, когда грянет час Х, ничто в России не помешало сосредочить все силы на главном, на том, чтобы по выражению самого самодержца "раздавить революцию в Европе". И удалась ему эта зачистка превосходно: в 1848-м, когда воспламенился, казалось, весь континент, мертвая тишина царила даже в вечно мятежной Польше. Основное, впрочем, сделано было еще в 1830-е: от истоков либерального безумия страна уже была отрезана, Россия стала первой – и единственной в ту пору – страной с государственной идеологией.

Сформулирована она была тогдашним министром народного просвещения С.С.Уваровым очень лапидарно и эффектно: Православие, Самодержавие, Народность. Отныне все, что писалось и говорилось в России, должно было исходить и поверяться этой триадой, оставшейся в истории с легкой руки известного литературоведа А.Н.Пыпина под именем "Официальной народности". С этого «государственного патриотизма», основанного, по мнению Уварова, на традиционных ценностях России, противостоящих западной распущенности, собственно, и начинается история Русской идеи. Иначе говоря, моральное обособление России от Европы.

Как бы то ни было, Министерство народного просвещения было преобразовано в ведомство по охране и распостранению традиционных ценностей. И все это довершалось цензурой – несопоставимой по своей монументальности ни с какой другой в тогдашнем мире. Тут карты в руки акад. А.В.Никитенко, знавшему предмет из первых рук, сам был цензором: « Итак, сколько у нас цензур. Общая цензура Министерства народного просвещения, Главное управление цензуры, Верховный негласный комитет, цензура при Министерстве иностранных дел, театральная при Министерстве императорского двора, газетная при почтовом департаменте; цензура при III отделении собственной е.и.в. канцеллярии... Я ошибся, больше. Еще цензура по части сочинений юридических при II отделенни собственной е.и.в. канцелярии и цензура иностранных книг. Всего 12... Если посчитать всех лиц, заведующих цензурой, то их окажется больше, чем книг, издаваемых в течение года».

Поди прорвись через такую сеть европейское либеральное безумие! Но если сложить все это вместе, от Официальной народности до приоритета традиционных ценностей и цензуры, то прав, похоже, акад. А.Е.Пресняков, что «Россия и Европа сознательно противопоставлялись друг другу как два различных культурно-исторических мира, принципиально разных по основам их политического, религиозного, национального быта и характера». Настоящая цена всем этим николаевским нововведениям выяснится, однако, лишь впоследствии, когда окажется, что посеять в национальном сознании антиевролейское особнячество можно сравнительно быстро (в особенности если в роли сеятеля выступает всемогущая администрация самодержавного режима), но и двух столетий не хватит, чтобы от него избавиться.

Но наш самодержец был перфекционистом. Довести страну до кондиции означало для него погрузить ее в состояние абсолютного патернализма. Такое состояние трудно описать. Три десятилетия спустя попытался это сделать Н.А.Любимов, редактор вполне реакционного «Русского вестника». Получилась сатира в духе Щедрина. И все же, кажется, она точнее аналогичной попытки талантливого и прогрессивного Глеба Успенского. Описание Успенского можно найти в первом томе его сочинений, но вот как выглядит состояние абсолютного патернализма у Любимова: «обыватель ходил по улице, спал после обеда в силу начальнического позволения. Приказный пил водку,женился, плодил детей, брал взятки по милости начальнического снисхождения. Воздухом дышали потому, что начальство, снисходя к слабости нашей, отпускало в атмоферу достаточное количество кислорода. Военные люди, представители дисциплины и подчинения, считалиь годными для всех родов службы и телесные наказания полагались основою общественного воспитания».

Самое интересное, однако, что самодержец своего добился. В ближайших очерках мы увидим, что из этого получилось – для России и для него самого.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments